Военная благотворительность существует и в России, и в Украине, однако простое сравнение долей участников быстро приводит к методологическим ошибкам. Опросы задают разные вопросы, охватывают разные периоды и объединяют разные формы помощи.
Левада-Центр осенью 2025 года сообщил, что около 40% россиян за предыдущий год участвовали в сборе денег или вещей для участников войны. Этот показатель объединяет финансовую и материальную помощь.
В Украине Rating Group в июле 2025 года задавал другой вопрос — о частоте финансовой помощи Силам обороны. 31% респондентов сказали, что помогают постоянно, 39% — время от времени и 13% — редко. Поэтому напрямую сопоставлять украинские 70% или 83% с российскими 40% некорректно.
Украинское издание «Архів» подробно разобрало не столько абсолютные показатели, сколько архитектуру помощи. Главный вывод — различается сама роль гражданина в системе обеспечения армии.
В исследовании НИУ ВШЭ 2023 года, результаты которого публиковали «Ведомости», 87% опрошенных россиян считали, что в первую очередь обеспечивать и поддерживать военнослужащих должно государство. При этом 49% называли помощь обычных граждан их долгом. То есть частная помощь может быть массовой, но базовая ответственность в общественном представлении остается государственной.
В Украине после 2014 года возникла другая привычка. Волонтерские инициативы начали напрямую закрывать потребности частей в экипировке, медицине, транспорте и связи. За годы до 2022-го сформировались устойчивые контакты между военными, фондами, волонтерами, бизнесом и частными донорами.
После начала полномасштабной войны эта сеть резко выросла. Цифровые платежи и социальные платформы позволили запускать тысячи небольших кампаний. Донор часто переводит деньги не абстрактно «армии», а конкретному знакомому, волонтеру или подразделению, о котором узнал через личный круг.
Это не делает одну систему автоматически эффективнее во всех отношениях. Децентрализованные сборы зависят от репутации, публичности и способности организатора привлекать внимание. Государственная система, напротив, может распределять ресурсы по плану и в больших масштабах.
Но различие важно для понимания общественной мобилизации. В России военная благотворительность остается массовой, однако она чаще встроена в модель, где государство воспринимается главным ответственным за снабжение. В Украине гражданские сети за годы войны превратились в самостоятельный контур, который существует параллельно государственным закупкам.
Именно поэтому спор о том, где «больше помогают», мало что объясняет. Гораздо полезнее смотреть на то, кто инициирует сбор, кому доверяет донор, как быстро деньги превращаются в конкретный предмет и насколько такая практика встроена в повседневную жизнь.